Исторические хроники девяностых. (Воспоминания о работе в краеведческом музее г. Балашова)

Бойцов Владимир Эмильевич, Заслуженный художник России, г. Москва

Много лет назад мне, молодому тогда московскому художнику, в нашем Комбинате монументально — декоративного искусства предложили принять участие в интересной работе: надо было сделать мозаичное панно в фойе Краеведческого музея одного небольшого города в Саратовской области. Предложение показалось мне интересным, и я с радостью согласился, тем более, что тогда, в переломную эпоху, во время начавшейся перестройки, получить официальный заказ было большой удачей. Я выехал в город Балашов, где выяснилось, что двери недавно построенного музея еще закрыты для посетителей, экспозиция музея только- только разрабатывается. Но прекрасный коллектив сотрудников был готов трудиться, не покладая рук. Все были вдохновлены, радовались новому зданию, интересным творческим перспективам. Весь музей готов был помогать мне. Но особенную поддержку оказали главный хранитель – Галина Самородова, а потом и директор — Нина Петровна Афанасьева. Первые рассказы музейщиков о родном городе сразу помогли мне почувствовать и понять, что будет главным в моей работе. Сначала были предложения наполнить мозаику стандартной советской символикой: серп и молот, космический корабль. Но я уже ясно видел образ старого Балашова. Представил город, как будто увиденный с колокольни разрушенного Троицкого собора, с высоты птичьего полета. Хотелось, чтобы в мозаичном панно соединились утраченные здания с существующими, чтобы работа спаяла память города, сохранила его прошлое, помогла художественно осмыслить настоящее. Эту работу нельзя представить без деятельной помощи Бориса Васильевича Бойко – главного архитектора города. Очень приятно, что дружеские и творческие контакты с балашовцами сохранились до сих пор, несмотря на то, что с того времени прошло больше тридцати лет. Сохранилась и моя любовь к Балашову.

Первые впечатления от города можно было сравнить с глотком свежего воздуха. Тихие улочки, весенний разлив полноводного тогда Хопра, деревянные дома с резными наличниками, старое здание Драматического театра. Хотелось бесконечно гулять по городу, рассматривать кованые решетки кое-где сохранившихся ворот, заходить в уютные дворы, всматриваться в лица тех, кто историю Балашова знает не по книгам и статьям, кто всегда жил здесь, в этом южно-русском городе с непростой судьбой. Очень многое дала работа со старыми фотографиями, хранящимися в музее. Я и сам много фотографировал, бродя по городу. Постепенно замысел становился все яснее, появились первые эскизы. История Балашова оживала передо мной.

Больше всех заинтересовал деревянный дом на улице Советской. Затейливая резьба карнизов и наличников, забавные крылатые драконы на водостоках. Про дом купца Дьякова, скотопромышленника, зерноторговца, мукомольного короля, ходили невероятные слухи: про любовные похождения и торговую удачу хозяина, про подземные ходы в доме и водопровод, выстеленный листами серебра. Музейные сотрудники рассказывали об уникальных каминах и печах, о штофе на стенах удивительной красоты и сохранности. На крыльце дома Дьякова я немного помедлил, стараясь представить себе, как мог выглядеть его хозяин – легендарный балашовский купец. Воображение разыгралось.

  1. Дом Дьякова

Большие напольные часы отбили полночь. Лунный свет стелил по потолку и стенам гостиной странные тени, словно речные водоросли, сползающие по серебристому штофу обоев на паркетный пол. Раздался тревожный стук в дверь. Из глубины комнат шаркающие ноги в мягких вышитых туфлях вынесли хозяйскую фигуру, облитую лунным светом. В дверь настойчиво продолжали стучать. «Паразит! Яшка! Опять нажрался и дрыхнет… Самому открывать. Убью! Чего надо?» Осторожный купец не спешил распахивать дверь, прислушивался. «Евгений Михайлович, — раздался как будто знакомый голос, — баржа с зерном на Хопре на мель села! Убытки несем!» Почесав волосатую грудь под небрежно запахнутым шелковым халатом, Дьяков откинул стальной засов двери и приоткрыл ее. На дверь навалились. Сдавленный крик в темноте, и вот уже клубок сцепившихся тел скатился по ступенькам во двор. Глухие удары, прерывистое дыхание и хрип: «За все ответишь, кот блудливый! За все посчитаемся!»

Я открыл глаза. Было светло. Роскошный лабиринт комнат вел из гостиной в спальню. Подлинная мебель почти не сохранилась. Но вкус хозяина и его возможности были очевидны: все самое лучшее, затейливое, в модной в начале 20 века стилистике эклектики. Сейчас все пространство комнат было занято письменными столами. Они теснились плотно друг к другу, как будто наползая один на другого, стояли везде – вдоль стен и окон. На стенах – удручающие пропыленные плакаты, то ли приклеенные, то ли намертво прибитые к старинным потемневшим обоям. За столами сидели деловитые сотрудники. В доме Дьякова располагался отдел народного образования. Камин и печи были прекрасны. Удивительной красоты и сохранности. Трудно было сразу точно определить, но показалось, что редкой заграничной работы. Особенно поразили глазурованные фигурки нимф — кариатид. Сотрудницы отдела народного образования явно чувствовали красоту. На каминной полке плотно друг к другу стояли горшки с геранью. Кое-где были видны засохшие побуревшие лужицы – следы добросовестного полива.

— Стойте! Да разве можно! Это же вода. Убрать надо! Цветы нельзя. Ведь такая сохранность. Может, такого больше и нет уже нигде. Конец 19 века.

— А вы, собственно, кто? – насторожились современные обитатели купеческого дома.

— Это художник из Москвы, — представила меня Галина Самородова, с которой мы пришли тогда в дом Дьякова.

А я уже шел дальше. Меня манил артобъект красного цвета. Увиденное превзошло все мои ожидания. На двух огромных крюках, вбитых в бесценный серебряный штоф, висел двухметровый пожарный щит ЩП -А в полной комплектации: огнетушитель, лопата, багор, лом, топор и ведро в огромном красном настенном ящике, для убедительности обрамленном резным багетом. Я кинулся к ближайшему телефону, звонил архитектору, говорил, что это безобразие, что надо что-то срочно делать, что искусствоведы всего мира будут возмущены, что если не получится отдать дом Дьякова под эгиду ЮНЕСКО, надо хотя бы передать его Краеведческому музею, а для начала немедленно снять щит.

— Ну, ты даешь! – сказала Галина, когда мы вышли на улицу.

Дом Дьякова стал одним из главных изображений на мозаичном панно в музее.

2. Миронов

…Внутренний двор тюрьмы был пустынен. На рассвете выпал ранний снег. Несколько заключенных лопатами сгребали его в плотно утрамбованные сугробы.

«Новый строящийся корпус будет сдан в срок в следующем квартале», — сухо и деловито докладывал начальник тюрьмы, приглашая жестом подойти к окну кабинета нашу телегруппу и взглянуть на масштаб стройки. — Растет потребность в увеличении общих площадей. Будут учтены удобства в камерах для заключенных». Оператор с нетерпением посматривала на меня: главная цель нашего визита не была связана с современным строительством. Мы хотели снять в старом здании тюрьмы материал о судьбе командарма Донского корпуса Ф.К.Миронова. Удивительно, что съемку разрешили. Это произошло благодаря звонку главного архитектора города Б.В.Бойко в саратовские вышестоящие инстанции.

Гулко раздавались наши шаги в коридорах древнего каземата, построенного во времена Николая I. Заглянув в глазок стальной двери камеры, я содрогнулся от увиденного: единственное окошко с решеткой было заколочено снаружи досками, под потолком в табачно- сером полумраке висела лампочка в 25 вольт в окружении натянутых веревок с нижним бельем. За столом сидело 5 человек. Диаметр дверного глазка совпадал с диаметром объектива камеры. Показалось, что вот так же сгрудившись, должны были сидеть и мироновцы, ожидая расстрела.

Миронова держали в одиночке, но после суда выполнили его просьбу — перевели в общую камеру, к своим. Ночью накануне расстрела никто не спал.

— Эх, казаки! И помирать с честью надо! Подтягивай! — Филипп Козьмич затянул старинную казачью. « Поехал казак на чужбину далеко на добром коне на своем вороном…». Голоса подхватили. Кто-то пел, кто-то стонал в предсмертной тоске. Ближе к рассвету лязгнул засов.

— Кто Миронов? Выходи!

Конвой вывел арестованного Миронова во внутренний двор. Охрана выстроилась полукольцом. Постаревший за ночь Миронов с землисто – серым лицом, в гимнастерке без ремня, нетвердой походкой вышел в центр. В руку ему дали горящую свечу смертника. Не успела еще новая власть запретить эту старую тюремную традицию. Рядовые красноармейцы расступились, давая дорогу легендарному командарму. Последняя минута. Прощай, казачья жизнь!

От стоящей неподалеку группы людей в кожанках отделился человек в штатском с портфелем под мышкой и пенсне — защитник.

— Советская власть объявляет Вам помилование, Филипп Козьмич. Защитник взял догорающую свечу из руки Миронова, сведенной судорогой. Фотограф спешил, снимая уникальные кадры. Кадры эти сохранились.

К девяностым годам о Миронове знали и помнили разве что специалисты. Благодаря работе в Балашове, эта страница истории страны приоткрылась и для меня. Здания тюрьмы нет в музейном мозаичном панно. Но в сердце навсегда осталась память о Миронове, о той нашей съемке. Следы ее теряются в вихре лихих девяностых. Не знаю, сохранилась ли она. Может быть, и не пропала — будет обнаружена каким-нибудь грядущим исследователем истории города.


инсталляция «Пожарный щит» — фото автора

Интерьеры дома Дьякова – фото автора
Интерьеры дома Дьякова – фото автора

Фото Ф.К.Миронова – общедоступный интернетресурс

Октябрь – ноябрь 1993г. – ноябрь 2020 гг.